Язык и идентичность
В 2014-2015 годах украинская армия была преимущественно русскоязычной. Русский язык широко использовался в повседневном общении и командной среде, особенно среди офицеров и солдат из восточных и южных регионов Украины. При этом большинство этих людей вполне искренне считали себя украинцами, даже несмотря на регулярные упрёки в недостаточном владении «державной мовою».
С тех пор ситуация заметно изменилась, хотя и не радикально. Использование русского языка в государственной сфере, включая образование, сейчас воспринимается как признак политической неблагонадёжности. Русскоязычие превратилось в маркер потенциальной нелояльности – так сказать, «сегодня он играет джаз, а завтра Родину продаст». Сегодня он говорит на русском, а завтра будет наводить российские ракеты - так мыслят украинские патриоты и нельзя сказать что в этом нет никакой логики.
На данный момент на Украине языковая практика и политическая идентичность по-прежнему не совпадают. Многие продолжают говорить на русском языке – иногда вымученно добавляя украинские слова или коверкая на украинский манер русские – и одновременно воспринимать себя частью украинской политической нации.
Лояльность важнее языка
В условиях нынешнего конфликта на русскоязычие солдат командование ВСУ вынуждено закрывать глаза – им достаточно того что люди воюют и гибнут по их приказам.
Во многом так было и раньше. Бывший участник харьковского сопротивления Виктор Старчиков вспоминал, что сотрудники СБУ, арестовавшие его, совершенно не соответствовали образу идейных националистов, который существовал в его представлении. Это были обычные русскоязычные служащие без выраженной идеологической мотивации, спокойно выполнявшие порученную им работу.
Похожее наблюдение приводит и бывший политический заключённый Владимир Грубник. По его словам, сотрудники спецподразделения СБУ «Альфа», перевозившие его после задержания осенью 2015 года, слушали российские песни, критически высказывались о власти и при этом без всякого внутреннего конфликта продолжали участвовать в операциях против сторонников «Русского мира». Русский язык, культурная среда и даже бытовое неприятие власти никак не мешали им выполнять боевые задачи в Донбассе против ополчения и в тылу – против подпольщиков.
В этом и заключается одна из ключевых ошибок восприятия, характерная как для российской, так и для украинской политической среды. Общий язык, схожая культура или происхождение сами по себе не формируют политическую солидарность. В условиях конфликта решающим фактором оказывается принадлежность к государственной структуре и готовность действовать в её интересах.
Таким образом феномен русскоязычного украинца больше не выглядит оксюмороном – в современной политике это так и работает.
Синдром «Беркута»
Одной из главных психологических ошибок стал так называемый синдром «Беркута» – ситуация, при которой люди начинали приписывать собственные убеждения тем, кто в действительности руководствовался совершенно иной логикой. Идейно мотивированная часть общества увидела в милицейском спецназе не просто силовую структуру, а потенциального политического союзника и защитника.
Во время противостояния на майдане «Беркут» действительно воспринимался как символ сопротивления радикальным националистическим группам и уличному насилию. На фоне растерянности власти и отсутствия внятного политического представительства именно силовики начали казаться многим последним организованным институтом, способным остановить дальнейший распад государства. Постепенно вокруг них возникла своеобразная романтизация: «Беркут» стали воспринимать не как государственную структуру, выполняющую приказ, а как идейную силу, якобы разделяющую взгляды антимайданного движения.
Однако эта конструкция изначально строилась на ложной интерпретации происходящего. Большинство сотрудников спецподразделений действовали не исходя из политических убеждений, а в рамках служебной дисциплины и вертикали подчинения. Пока существовала одна власть – они выполняли её распоряжения. Когда власть сменилась – значительная часть тех же самых людей столь же спокойно начала служить уже новой политической системе.
Синдром «Беркута» – это попытка принять служебное послушание за идейную солидарность.
Именно поэтому после победы майдана многие бывшие символы «антимайданного сопротивления» быстро адаптировались к новым условиям. Позднее значительная часть бывших бойцов спецподразделения без особых внутренних противоречий продолжила службу уже в рамках так называемой АТО. Исключением в значительной степени оказался крымский «Беркут», однако это было связано с совершенно иными политическими обстоятельствами и сменой государственной юрисдикции.
Для многих сторонников антимайдана это стало тяжёлым ударом по ожиданиям и иллюзиям. Люди, которых воспринимали как идейных союзников, в действительности оказались прежде всего людьми системы. Ошибка заключалась не в поведении самих силовиков – оно как раз было вполне логичным и предсказуемым, – а в попытке увидеть в государственной структуре то, чем она никогда не являлась: политическое движение с собственной убеждённостью и мировоззрением.
Именно это и можно назвать синдромом «Беркута» – склонностью принимать ситуативное совпадение интересов за глубокую идейную солидарность.
Иллюзия «своих»
События последних лет показали вещь, которую многим оказалось психологически трудно принять: общий язык, происхождение, культурная среда и даже личные симпатии сами по себе не создают политической общности. Люди могут говорить на русском языке, слушать одни и те же песни, одинаково относиться к советскому прошлому и при этом находиться по разные стороны конфликта.
Главной иллюзией конфликта стала вера в то, что «свои» не будут воевать против «своих».
Главная ошибка заключалась в попытке искать союзников не в политических интересах и институциональной принадлежности, а в культурной и бытовой близости. Русскоязычие воспринималось (и продолжает восприниматься по обе стороны конфликта) как признак скрытой солидарности. Однако государственная система функционирует иначе. Для неё определяющими являются не язык и не происхождение, а лояльность, управляемость и готовность выполнять поставленные задачи.
Именно поэтому русские по происхождению и русскоязычные по культуре люди могут одинаково добросовестно служить самым разным государствам и политическим режимам. В этом нет исторического парадокса или уникального украинского феномена. Так устроены практически все современные государства, где институциональная принадлежность оказывается сильнее культурной идентичности.
Синдром «Беркута», как и многие последующие разочарования, возник именно из-за непонимания этой простой закономерности. Люди ожидали идейной солидарности там, где существовала прежде всего служебная дисциплина и инерция государственной системы.
